Виноватые
Как шатко благополучие. Еще час назад не боялся, что любимая жена изменит, с работы уволят, померкнет авторитет милиционера. И вот… Не отчаяться бы до сумасшествия, не опуститься бы до безвыходного дремучего запоя! Как найти сочувствие и понимание близких?..
Он орал в телефонную трубку то игриво, то моляще, то обиженно-зло:
- Какой ты мне друг, если не хочешь подбросить на машине? Туда-сюда. Пять минут. Ну что тебе стоит, а?! Сто лет тебя не видел, выпьем. Ну и что? Жена? Отодвинь. Кто в доме хозяин?! Ладно. Жду.
…Трехлетний ребенок выбежал справа из-за стоящего на обочине “газика”. Не успел ни заплакать, ни удивиться – за что? Он уже никогда, никогда, никогда…
- Да, это я виноват, я . Невезучий какой, у-у… Я увидел его вот, перед самым носом. Даже удара не услышал, ты сразу затормозил. Выбежал. Слышу бабка орет на молодуху, видимо, мать: чего не смотрела за ребенком! Та заболталась с подругой. Сук-ка! Взял пацана на руки, остановил “жигуленка” - и в больницу… У него изо рта кровь. Видишь, брюки в пятнах. Боюсь взглянуть на него, не могу, страшно. У медсестры руки трясутся, никак не разрежет ему рубашку. Дай я – разорвал. Никаких следов ушибов не было на груди. Через час – я курил в коридоре – вышел хирург, развел руками, мол, умер. Он понял, что я водитель, пьяный, в крови, бледный. Руки, гляди, все еще трясутся… Зачем я тебе звонил? Знал бы, что так повернется, пешком до магазина сходил. Я, я виноват…
- Брось молоть. За рулем сидел не ты же. Но я, как увидел его, сразу по тормозам. Он еще рукой шлепнул по капоту. Не думал, что насмерть. А когда ты его поднял, как мороз в голову ударил. Как во сне вижу – гаишники приехали, измерили тормозной путь, дыхнул им в трубку. Потом в санчасти давление измерили. Все нормально, никаких отклонений. Две недели не пил, только из отпуска… Как увидел кровь, мне дурно стало. Хотя, поверь, в органах всего повидал – и без голов людей, и раздавленных, и удавленных… А тут… - он порывисто заплакал. – Не суд страшен, страшно, что я ребенка… Как людям в глаза смотреть, хоть увольняйся из милиции. Сегодня же все в поселке будут знать.
- Ты же не виноват. Он сам выбежал под машину. Это мать прохлопала, проболтала своего пацана.
- Да кому это важно? Суд оттолкнется от конкретного факта – смерть. Причина? Я. И все твои доводы – псу под хвост. Бедный малыш! В пору повеситься, право.
- Что ты убиваешься, ты не виноват. Не виноват. И суда не будет – трезвый, давление нормальное. А ребенок выбежал неожиданно, из-за машины. Ты же не видел? Успел затормозить. Ударил, ведь ты же на него не наехал. Но самое главное, что ты был трезвый. На остальное наплевать, выкинь из головы…
- Жена еще не знает. Она у меня красавица, умница. Узнает, сразу уедет к родичам. Позвони ей, а? Скажи, что задержусь у тебя до темноты. Стыдно по улице идти. Будут пальцем тыкать: мент ребенка задавил. И всем до одного места: пьяный я был или трезвый. Дернуло же меня поехать…
- Я виноват, я упросил за водкой съездить. Как ты отказывался, не хотел, как чувствовал. А я дурак… Эх! Что у меня так голова чешется, вчера же мыл?
- Это от нервов у тебя, зудит.
- Когда я взял его на руки, представил своего сына и чуть с ума не сошел. Невинный ребенок… А из-за чего? Мамаша виновата, дура, заболталась. За ребенком лень посмотреть. Садить таких мамаш, расстреливать гадин…
Была уже глубокая ночь. По десятому кругу они во всех подробностях вспоминали случившееся. Холодели при мысли, что будет суд, разбирательство. И как ни винили они обстоятельства, как ни винились друг перед другом, глубоко и пронзительно понять и принять сердцем, что кровь младенца на их совести, они не могли. Мысленно они понимали, но душой принять эту правду отказывались – слишком страшна она.
Поэтому они вели разговор как бы вокруг да около главного, сознательно перебирая частности и детали, выискивая случайные закономерности, чтобы хоть чуть оправдать себя. Но и это не успокаивало, так как в очередной раз они прошли мимо главного – покаяния, готовности принять в душу всю вину, все страдания ребенка, матери, родных и близких. И разговор начинался сначала…
А на столе стояла непочатая бутылка водки и две пустые хрустальные рюмки.
Владимир Волковец
